Юрий Скоп

Роман со стрельбой

Журнал АВРОРА № 12 1972г.

Иогану  Никитину  и  Якову  Железняку

Утро значилось только по часам. Минск вставал и шевелился в темноте. Октябрь ссыпал па него мелконький дождик.

Я сошел и автобуса па автостанции возле трактор­ного завода. В мокром воздухе стоил крепкий, винный запах осени.

Я медленно шел по кругу станционного котлована, отыскивая нужные цифры того маршрута, что доставил меня в центр города, а оттуда, троллейбусом, я и попаду на аэровокзал.

Я не спешил, времени было достаточно, и в душе сохранялся утренний элегичный порядок, что возни­кает порой в чужих городах, из которых отъезжаешь, так н не успев познать их...

Только вчера я дослушал последние выстрелы — последнего в семьдесят втором году — Минского ко­мандного чемпионата страны по стрельбе и досмотрел на натуре финал своего замысла, что возник еще весной, в апреле, во Львове, куда меня вытолкнула из Москвы элегантная неотвязность одного журнального зава, которому я как-то неосторожно поведал, — а раз­говор тогда случился сугубо мужской, про спорт,— что в свое время, двадцать лет назад, стрелял сам....

Зав буквально «обложил» меня со всех сторон сво­им чутко-ласкающим профессионализмом, и я, увлекаясь, легко припомнил: просвеченное солнцем стрель­бище, щемливо-тревожный запах отгоревшего пороха, азарт одиночества на линии огня, томительно-сладкое ожидание подтверждения уже отмеченной про себя пробоины и сторожкое качание высокой травы под простреленным ветром... И я согласился сделать попытку возвращения од­нажды пережитого, счастливого. И заставил себя отправиться по обратной дороге к этому пережитому, хотя и догадывался заранее, что вряд ли смогу на­стигнуть его.

Так я и шел по кругу минской автостанции, по­махивал промокшим чемоданчиком и думал о мире стрельбы…

Этот мир, реальный и грубый, страстный и драматичный, породил во мне какой-то «новый орган для его восприятия». Я закавычил в конце фразы слова Гете, который как-то сказал, что «каждый новый предмет, зорко увиденный, порождает в нас новый орган для его восприятия», а следовательно — и новый орган для лучшего проникновении в собственную сущность. Имен­но в этот момент с обочины станционного круга, тесно уставленного людьми и автобусами, кто-то и проорал мне в упор черными, мгновенно свернувшимися в сло­ва, буквами:

учитесь метко стрелять!

Я оторопел... Это уже была, что называется, судьба. Честное слово...

Слабо серел рассвет. Минск заметно подбавил ско­рости своему живому конвейеру. Дождик — и тот укрупнился калибром. За мокрыми безлистными тополями к разъеденной дождем стенке котлована прижи­мался обшитый вагонкой бесколесный корпус автобу­са с какой-то совсем не городской завалинкой понизу, и с его желтенького облупившегося борта зазывали и требовали, напоминали и предупреждали слова:

УЧИТЕСЬ МЕТКО СТРЕЛЯТЬ!

Вероятно, я мог бы сейчас притормозить свое вни­мание на чем угодно... Естественно, даже и не готовя себя к этому: мало ли что может предложить нам лю­бая из последующих минут жизни?.. И тем не менее все та же вероятность предлагала опять и опять моему вниманию именно эти и без того неотступно и надоедливо преследовавшие меня весь семьдесят второй год слова — учитесь метко стрелять. В них я еще давно, тогда, в апреле, перед отлетом на весенние соревновании во Львов, открыл для себя пока еще только сам факт существования какого то иного смыслового плана, впервые прочитав их по-новому вот точно на таком же, как и сейчас передо мною, стрелковом балаганчике-тире. А до того жил, просто не замечая этих слов, и они будто вообще от­сутствовали... Значит, стоило все-таки докопаться до сути этого ускользающего от меня смыслового плана? Ведь что-то же действительно беспокоило в этих сло­вах. Что-то не улавливалось до конца, оставаясь за пределами смысловой ясности.

Я стоял возле тира с его лозунгом-заклинанием один. Больше до нас в это глуховатое, размытое дож­дем утро никому в Минске не было дела.

Тир слабо освещала снаружи затянутая в метал­лическую сетку лампочка. Внутри было черно и немо. Входную дверцу, как ухо, оттягивала тяжеленная серь­га навесного амбарного замка. И он был мертв сейчас, этот банальный, бесконечно тиражированный тир, ка­кие вы можете встретить в любой населенной точке нашего государства... Сделалось еще светлее... Дождик иссяк. Минск при­езжал и уезжал па работу. С тополей срывались и булькали тяжелые капли. Вспомнился вчерашний день, его вторая половина. Холод и сквозняки в тире «бегущего кабана» загнали нас с Иоганом на второй этаж административного корпуса, где трудился секретариат командного чемпи­оната страны по стрельбе. Здесь были чуть-чуть теп­лы радиаторы отопления, а по стеклу широченного окна, за которым прокисал слякотный октябрь, полза­ла, слабо подрагивая обтрепавшимися крылышками, летняя, откуда-то из июля, бабочка.

Иоган осторожно, двумя пальцами, большим и ука­зательным, снял ее, отзывчиво сложившую странички-крылышки... Я опять обратил внимание на пальцы Иогана — сильные, спокойно-уверенные пальцы человека, могущего ладить с металлом, деревом, инструментами, то есть со всем тем, с чем приходится иметь дело стрелку.

Иоган аккуратно просунул бабочку в радиаторную щель и, улыбнувшись, посмотрел на меня: пусть, мол, там отсыпается... Я кивнул, а Иоган, выдохнув сквозь вытянутые трубочкой губы воздух, сказал:

— Не налеталась... Как-то странно все. Несоедини­мость какая-то. Ведь научился стрелять-то я. Научил­ся... И чувствую, что умею стрелять. Все понимаю, понимаешь?   Контролирую  любое   в   себе...   До  мелочи. А вот... срывы. То мышечное недоподчинение. То вот тут как-то не так... — Иоган показал  на грудь. — Не­ужели весь опыт — на него же жизнь пошла — соотно­сится  потом   лишь   с   понятием   «теория»?   Что   же... практика    подчиняется    лишь    возрасту?    Молодости только? Нет же,  вроде.  А как?  Ведь когда  начинал стрелять, думал, мечтал: мне бы только опыта поболь­ше,   повзрослеть   бы,   себя   понимать   научиться.   Уж результаты-то  будут... И вот... Наоборот  как-то  все...

— Гармония? — взглянул я на Иогана. Он шевельнул щекой. Не ответил... Смотрел удив­ленно на бабочку, что опять упрямо ползла и ползла на холодную гору стекла. Хлопнула  дверь.   Вошел   здоровяк   Линник,   тренер команды Вооруженных Сил. Потер озябшее лицо, уви­дал Иогана, хитровато сощурился и вдруг зычно ска­зал:

— Ганя,  ты  чего?..  Там  Железняк  уже  стреляет.

Слова Линника  сдернули  нас  со  стульев — Иоган же стреляет «сороковым», сразу за Яковом... Мы так рванули по мокрым бетонкам стрелкового стадиона, что только зарябило по сторонам. Получилась доброт­ная разминка... Яков уже отработал два пробных выстрела, когда мы с Иоганом примчались в тир. Он уже был готов к зачетной стрельбе и, весь устремленный в простран­ство, в котором вот-вот должна была возникнуть цель, закаменел в охотничьей стойке. Приклад его винтов­ки, как и положено, выглядывал из-под опущенного правого локтя. В тире накапливалась тишина, уважи­тельная, с шелестящими шепотками...

День был подрезан тяжелым, вкось летящим мок­рым снегом. На простреленных брустверах помирала от холода трава, так и не сумев износить зеленого летнего обмундирования. Сталисто просвечивали мел­кие октябрьские лужи, и низкое, набухшее сизостью небо копировало в них заметное перемещение этой многослойной сизости.

Я смотрел сквозь оптический прицел, взяв винтов­ку молоденького воронежского мастера Славы Барко­ва, ученика Иогана, и оптический прицел, приближая мир, лишал его привычной устойчивости, наделяя скользковатой дрожью... Я в который раз поймал себя на мысли, что смотреть на мир сквозь оптический при­цел странно и тревожно.

Рвано блеснул сигнал отправления «кабана». И, почти одновременно, тоненько взныл электромотор... Успело еще подуматься вот о чем — винтовка, когда готовишь выстрел, вроде сейсмографа... Она сверхчутко улавливает малейшие сердцетрясения, и чтобы быть абсолютно точным в момент прицеливания, надо, на­верное, стать бессердечным...

Из статьи заслуженного мастера спорта Иогана Никитина «Стрельба по «бегущему кабану»

...Две мишени «кабана», правая и левая, с пятью концентрическими кругами укреплены на тележке и движутся вместе с ней поочередно вправо и вле­во между укрытиями, показываясь стрелку в окне шириной 10 м.

1-я часть упражнения состоит из 20 или 40 вы­стрелов... «Кабан» идет 5 секунд («медленный бег»).

2-я часть. Та же серийность выстрелов, но «ка­бан» бежит свои 10м уже за 2,5 секунды («быстрый бег»).

...Стрелок находится в 50 метрах от мишени и стреляет из положения охотничьей стойки.

Итак, мы видим, что стрельба стоя, трудная сама по себе, усложняется передвижениями ми­шени, да еще в ограниченное время. «На быстром беге» стрелок реагирует на появление мишени за 0,2 секунды. Изготавливается за 0,5. Следовательно, на прицеливание ему остается всего 1,8 секунды. Но чтобы выстрел происходил не у «забора», надо отрабатывать прицеливание и спуск еще быстрее — за 1,5 секунды...

Вот он — «кабан»!..

Полста метров пространства открытого тира основа­тельно уменьшают саму фигуру «зверя». И все равно, рожденный типографией «вепрь» хорош!.. Красив даже... Шерстистое тело его схоже с черным снарядом. Художник, рисовавший кабана, видимо осознанно пуг­нул его воображением, и кабан, освеженный этим пе­редавшимся ему испугом, задавил в себе нервное хрю­канье, тупо копнул воздух гнутым клычком — и рва­нулся под выстрел, выкидывая из-под себя коротень­кие ноги...

Злобная спазма сломала буквой «г» его жесткий хвост... Взорванная железными копытцами земля сме­шалась с неживой, тоже типографской, осокой...

Теперь все внимание на Якова... Крашеная фанера демонстрационного щита, которым ребята попытались отгородить бойницу — место стрелка — от тягучего сквозняка, поперек режущего тир, отлично «рисует» фигуру Якова: плотную, тяжеловатую... Раз! Нет, еще короче — полраза! — и пятикилограм­мовая винтовка, увенчанная трубой оптического при­цела, влипла в борцовское плечо Якова, ладным и легким движением переместившись от бедра... Замше­вая кокетка кожаной куртки хорошо взяла на себя упор приклада...

А «кабан» уже успел «пробежать» метра три...

Щека Якова на прикладе, глаз — в окуляре прицела, палец — на курке... И кажется, все так свободно, так легко... Ну а если чуть-чуть внимательнее?.. Вон, ви­дите, — верхняя губа Якова оттянута книзу, отчего по­бледнели крылья массивного носа... Это уже напряже­ние... От него и вся кожа лица разглажена чересчур.

«Кабан» скользит, как по маслу... Остается всего полторы секунды, а нужно еще подвести пенек при­цела под ту старательно прощупанную пулями на тре­нировках, заветную точку на «кабаньей» морде, удер­жать единой доводкой корпуса пенек и...

Что такое полторы секунды? Секунда? Полсекунды?

Это время.

О времени и о себе мы задумываемся не часто. Время — горькая пища ученых и поэтов... Мы спешим: и жить, и чувствовать... Мы привыкли оправдывать и обманывать свою якобы свободу во времени прагма­тической необходимостью того-то или того-то...

Если бы не существовало во времени, кое отпуще­но нам для того, чтобы жить, порою больно тормозя­щего нас понятия несбывшегося, мы навряд ли сумели бы ощутить и осознать когда-нибудь независи­мую от нас грозную силу времени...

...Сейчас Яков спустит курок. Сотворит, казалось бы, элементарное, простейшее движение указательным пальцем, тепло от которого уже передалось бездуш­ному металлу спускового крючка, и произойдет вы­стрел...

Погодите... Стоп! Остановим мгновение. Когда на­пряженно думаешь о чем-то одном или пишешь — в мыслях, на бумаге ли, — это все-таки возможно... Да­вайте потревожим независимость времен и...

Рационализм и практицизм века, в котором пропи­саны мы, нет-нет да и подкинет пропитанные здравым смыслом вопросики: ну хорошо, стрельба... А чему она, этот ваш вид спорта, может научить человека, помимо умения воевать на войне или там... охотиться на дичь, еще? Что в ней, стрельбе, есть еще такого, что мог­ло бы сгодиться вот прямо сейчас, в жизни?

Есть и еще. Стрельба учит владению време­нем. Владению его длительностью.

ЗА ЧТО УВОЛИЛИ КИННБРУКА?

В 1795 году на Гринвичской обсерватории приклю­чилось одно событие, истинное значение которому люди смогли придать лишь через тридцать лет.

А в тот, не знаю уж — прекрасный или не прекрас­ный, день 1795 года директор Гринвичской обсервато­рии Маскелин был чрезвычайно сердит. Сердит на астронома Киннбрука...

Этот Киннбрук с опозданием на полсекунды (!) отмечал прохождение звезд через меридиан. Маскелин установил ошибки «скверного» астронома, — наверняка он так и думал про Киннбрука, — сравнивая его дан­ные со своими. А уж свои-то данные директор Маске­лин считал непогрешимыми.

Короче, Маскелин рвал и метал... Он с треском уво­лил эту «бездарность», это «ничтожество»... беднягу Киннбрука. Уволил в назидание потомкам, чтобы и им не было повадно ошибаться... Вот так! Черт побери!

Но... прошло всего тридцать лет. И однажды дру­гой, уже немецкий астроном Бессел обнаружил, что неточно отмечают время прохождения звезды через меридиан все наблюдатели. Все!.. И даже непогреши­мый Маскелин...

Оказывается, у каждого из наблюдателей есть свое среднее время запаздывания. И оно, это время, с тех пор фигурирует в астрономических исследованиях в виде коэффициента, называемого «личным уравне­нием».

Так что тот самый несчастный Киннбрук все-таки может быть удовлетворен, история его помнит: ведь не уволь его «не ошибающийся» директор — неизвест­но, когда люди начали бы изучать психомоторные ре­акции и поняли бы, что для прохождения нервного возбуждения от органов чувств к мозгу, переработки информации и ответной двигательной реакции — тре­буется время...

Помните, мы остановили мгновение?.. Палец Якова застыл на курке в октябре 1972 года... А за сто два­дцать два года до этого Гельмгольц впервые сумел замерить время простой двигательной реакции, то есть время от момента появления сигнала до момента на­чала двигательного ответа. Оно оказалось различным у разных людей — от 0,1 до 0,2 секунды...

Ну а что же это такое — одна десятая секунды?.. Тысячная ее? А? Тьфу — и все?..

Нет. Это тоже время.

Конечно, когда сегодня орбитальный космический корабль за полторы-две секунды запросто «финиши­рует» на дистанции в шестнадцать километров, нам кажется диковатым, что аж до XIV века часы у людей считались предметом — ну, непостижимой роскоши, а минутная стрелка — минутная, не секундная! — укра­сила часовой циферблат только в XVI столетии...

Не правда ли, вот уж когда жили «счастливые», часов не наблюдающие люди?..

Они могли позволить себе тысячу дней плыть, оги­бая какой-то чепуховый, по современным понятиям, кусок земли, сотнями лет воздвигать соборы, а скри­пичных дел мастер вообще не спешил никуда: многие лета и зимы бродил он по лесам, подыскивая нужное ему дерево, месяцами соображал, как это так надре­зать его только ему одному известным способом, а после мог преспокойно поджидать лет эдак двадцать, покуда то дерево засохнет...

Говорят, что таинственная прелесть звучания ста­ринных скрипок связана именно с таинством надреза дерева...

Оно, это таинство, неразгаданно и бесследно для нас, жителей второй половины двадцатого столетия, растворилось в пучине времен и...

Психологи же утверждают: время настолько из­менило нас с тех пор, что мы, торопливые, нервно спешащие, пьющие быстрорастворимый кофе с таким же быстро-несладким сахаром, танцующие какие-то клинические ритмы, причем на солидном расстоянии от своей партнерши по танцам, — вероятно, чтобы не зашибить ее своими конвульсиями, — вечно жалую­щиеся на нехватку времени, просто-напросто психологически утратили способность создавать подобные хрупкие вещи.

Время разучило нас.

Грустновато, не так ли?..

И мы спешим, то и дело поглядывая па часы, спе­ша приспособиться к неуловимой переменчивости времени, которым нам так хотелось бы владеть, чтобы быстрее, еще быстрее, чуть-чуточку, но еще бы­стрее!— реализовать свои возможности, желания, прихоти...

...Знает ли Яков сейчас, замороженный воображае­мым нами стоп-кадром, что все действия, проделанные им от момента возникновения «кабана» до нажатия на курок, позволили ему владеть временем?.. Может быть, и не знает... Почему-то вспомнилось: майский жук, по строгим законам аэродинамики, во­обще не может летать... Но жук об этом не знает — и летит... Так вот Яков сейчас, знал он об этом или не знал — не важно, — по-царски владел длитель­ностью...

Выстрел!

«Кабан» унырнул за спасительный забор, увозя про­боину в боку.

Как долго молчит световое табло!.. Куда легла пуля?

«Десятка»!..

В сизый, однотонно раскрашенный день лампочки табло горят по-особому ясно...

Еще пауза... Теперь бы уточнить отклонение про­боины... Табло это может, оно по окружности обмечено белыми, подсвечивающимися изнутри рисками, напо­добие циферблата...

Ага... Засветилась та риска, что соответствует на часах цифре 9. Значит, у Якова габаритная «десятка» на 9 часов. Пуля чуть-чуть поспешила, прошивая ми­шенное сердце «кабана»...

И здесь спортсмены-стрелки не смогли обойтись без времени, без его цифрового обозначения.

В стрельбе по движущимся целям время — одно из главенствующих факторов...

Как же быть теперь с теми пропитанными здра­вым смыслом вопросиками — насчет практического приложения навыков спортивной стрельбы к жизни?

Считать, что частично мы на них уже ответили: стрельба научает человека владеть собой во времени, осознавать самого себя в его быстротеч­ности и переменчивости. А это, ей-богу, кое-что...

Дальше. Яков уже перезарядил винтовку. Он опять «заряжен» на цель. Впереди вечность: целых девять выстрелов серии...

...В проеме мечется скотина,

и надо что-то нажимать...

— напел мне как-то Володя Полосин, стрелок сборной страны, из песенно-порохового фольклора.

Еще секунда — и «скотина» рванется в правую сто­рону окна... Все опять повторится сначала...

Надо будет опять успевать вскинуть оружие; под­равнять поводкой бег «кабана» с прицеливанием; оты­скать пеньком самую убойную точку; договориться с собой, спрогнозировав в себе гарантию, что эта убой­ная точка принесет на табло как минимум «девятку» — «восьмерки» не красят работу заслуженных мастеров спорта, «восьмерки» это дополнительная порция стрес­сового яда, — и решиться наконец спустить курок...

И это не все... Секрет обработки выстрела — в ис­ключительно своевременном, уверенном, но плавном нажатии спускового крючка. При сем необходимо ус­петь запомнить положение прицельного пенька отно­сительно точки прицеливания в момент спуска. Это даст «отметку» выстрела. Ведь мастера стрельбы и без табло, заранее, синхронно с выстрелом, уже знают, куда попали.

...Спуск курка, — если он выполнен неумело, — насмарку выстрел...

Почему точного прицеливания недостаточно для правильной и результативной стрельбы? По-моему, дело в том, что движения при спуске курка следуют сразу за «хорошей отметкой» и, ко­нечно, порой теряются и не поддаются анализу на фоне впечатлений прицеливания. При хорошей от­метке на мишени — плохая пробоина...

Из   статьи   Иогана   Никитина   «Стрельба по «бегущему кабану»

Да, спорт, как и жизнь, пронизан сомнениями, стрессами, неутолимой жаждой определенности. Спортсмены, как и люди неспортивного порядка постоянно расходуют энергию на преодоление неясных ситуаций, то и дело оставаясь один на один с тревожной проблемой выбора...

...В проеме мечется скотина,

И надо что-то нажимать...

Бесконечен идущий перед нами по жизненному конвейеру поток этих ч т о - т о... Страстно желая знать заранее, что миг грядущий нам готовит, мы прерывно строим, разрушаем и снова проектируем модели мира. В жизни спорта, как и в жизни вообще ( хорошо и уверенно прижились два древнейших присловья: «Знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил...» и «После драки кулаками не машут...»

Совсем недавно наука грубовато, но верно сформулировала: потребность в прогнозе — свойство всего живого. Сама эволюция потребовала наличия ее в нашей физиологии.   Не   умеешь   прогнозировать — эволюция вычеркивает тебя из списков живого...

Яков работает... Методично, через четко размеренные секундомером интервалы, всаживает пулю за пулей... Иоган в это время готовится к старту: стоит у барьера в своей неизменной шерстяной шапочке помпончиком и одновременно с Яковом, будто копируя его, тоже расстреливает «кабана». Только без патрона: без выстрела, вхолостую... Я старательно веду письменный счет очкам Якова — без этого, по-моему не получается высшего «болельщицкого» наслаждения. Сопереживать так уж сопереживать...

Я «болею» за Якова... Если он наберет в этой последней серии «быстрого бега» девяносто семь очков из ста — первая команда «Динамо», за которую стреляет Яков, установит новый рекорд страны. Пока он принадлежит досаафовским стрелкам и равен 1489 очкам. В сумме этого рекорда четвертая часть Иогана...

Кстати, любопытная вещь: командный рекорд страны 1489 очков, а рекорд мира, принадлежащий также советским спортсменам, всего 1439...

В октябре 1970 года на стрельбище «Черный каньон» в сорока пяти минутах езды от Финикса, столицы знойного штата Аризона на дальнем западе США, при сильном ветре и жаре свыше тридцати градусов четверка наших «кабанятников» — Валерий Постоянов, Иоган Никитин, Андрис Буцис и Валерий Старателев, обливаясь потом, собрали эти 1439 очков.

Отчего же такая разница между союзным и мировым рекордами? 1489 и 1439?

Дело в том, что наивысшие мировые достижения в стрельбе фиксируются только на всемирных стрелковых форумах. В Финиксе, например, съехалось около тысячи стрелков из сорока девяти стран...

И еще... Это мне нравится: в отечественной стрельбе, как, пожалуй, ни в каком другом виде спорта, к квалификационным  нормативам  относятся по  самом большому счету. Возьмите хотя бы упражнение МВ-1; так   сокращенно   называется  «бегущий   кабан».   Наконец-то   он   «вбежал»   в   программу   Олимпийских   игр Но это к слову... Так вот, проследим:  рекорд  страны в личном первенстве, записанный сегодня на имя Яков Железняка, равен 569 очкам. Рекорд мира шведа Гете Гаарда — 566... А для того, чтобы получить звание мастера   спорта   международного   класса   в   стрельбе  и «бегущему   кабану»,   спортсмену   необходимо   набрать 562 очка из 600 возможных!.. То же самое и в других видах классических стрельб. Разрядные нормы в стрельбе  высоки, они  вплотную подтянуты  к  уровню наивысших достижений, так что это уже само нацеливает   стрелка   на   предельную   добросовестность:   хочешь  значиться  в  элите   стрелкового  мира — работай на максимуме!..

Я очень болею за Якова... На него сейчас взва­лился груз тех очков, что потеряли в последней серии его друзья по команде Гурам Тавдидишвили, Андрис Буцис и Матти Йыги... Первая команда «Динамо» ин­тернациональна: Яков — Украина, Гурам — Кавказ, Андрис и Матти — Прибалтика.

Еще вчера вечером они сговорились выдать каждый по 93 очка. Тогда бы рекорд был в кармане. Но... утро оказалось мудренее вечера. Буцис и Тавдидишвили «наскребли» по 92 очка, «Ёга» — так зовут между со­бой ребята Матти Йыги — и того меньше: 91 очко...

Суммарный недобор составил четыре очка, и вот теперь Якову надо попытаться покрыть этот дефицит: помимо своих «урочных» 93 очков выжать из «кабана» еще четыре «десятки». 97 очков надо сделать Якову. 97... Только как тяжело это...

Уж я-то знаю, какой год прожили два человека, о которых рассказываю, — Иоган и Яков. Моя бы воля, засчитал бы им его на «страшном суде» за десять.

Вчера вечером в гостинице спортлагеря «Стайки» Яков сказал мне:

— Веришь, глаза бы мои не глядели на винтовку... Вот так вот! — Яков чиркнул кистью руки по горлу.— Сенька вери мач... — завершил он жест «сытости» сво­им излюбленным присловьем. На этот раз без улыбки...

Яков — одессит. В больших его глазах всегда под­лавливающее собеседника ощущение иронии. И улыбка всегда наготове: Яков отработанно отвешивает ниж­нюю челюсть, показывая крупные зубы, — не враз раз­берешь, усмешка то или немое подначивание... Стрел­ковый молодняк так и смотрит Якову в рот — вот сей­час, мол, Яша отмочит что-нибудь смешное... Да и не только молодые мастера считают почему-то, что одес­ская начинка Якова как бы обязывает его, ну, к бес­прерывному комикованию. В спортивных отчетах о нем то и дело читаешь: «Яков Железняк пригорш­нями выбрасывает блестки одесского юмора».

На мой взгляд, все это преувеличено. Может он, ко­нечно, и похохмить — по руке погадать, например, комсоргу сборной Вале Корневу... Свидетели так и по­катываются, когда «хиромант», водя по ладони ком­сорга головкой пули, на полном серьезе предсказывает ему «таинственное заболевание печени на почве без­нравственного увлечения... — Яша заводит глаза, уве­ренно держа паузу, и — открывает: —...блондинками, дорогой...»

Но на самом деле, по-моему, этот человек доста­точно серьезен и, по-хорошему, себе на уме. Спорт для него — дело жизни. Внешняя веселинка его — лишь поверхностная оболочка. Целлофан...

У Якова сложный, напряженный внутренний мир. Не всякому дано входить в него без стука, можно и подорваться на непредвиденном...

Сейчас Яков пойдет на шестой выстрел серии.

После трех влево и двух вправо он уже растерял три очка. Каждая «девятка» — очко долой... Больше ему терять нельзя. Не-че-го.

Если шестая пуля не ляжет в «десять» — рекорду не быть. Последние пять выстрелов этой последней в семьдесят втором году серии. Якову необходимо «за­молачивать по червонцам». Финиширует Яша...

Ну!

Звуковой тычок выстрела...

Кульминация.

Вроде бы я не очень-то подвержен сентименталь­ности. Могу и не заплакать, когда больно... Но уже не раз ловил себя — влажнеют глаза, ничего не могу с этим поделать, — когда болею за спорт или читаю про него...

...Вот Кудасов пропускает под собой мяч за два­дцать секунд (!) до конца финала на Кубок страны по футболу и лежит на траве — убитый... Не могу...

...Наш велогонщик, забыл его фамилию, валится вме­сте с машиной на асфальт в нескольких десятках мет­ров от победы на многострадальной трассе велогонки Мира...

...Сидит и плачет в окошке телеэкрана Олечка Корбут...

...Знаменитые три секунды наших баскетболистов в Мюнхене...

...Прыгает, прыгает, прыгает Брумель после того, как врачи собрали ему из ничего ногу... Эти кадры из фильма «Спорт, спорт, спорт» я чувствую кожей. По­сле них долго болит горло: не протолкнуть нервного комка...

Горе Игоря Тер-Ованесяна в Мехико после чудо­вищного перелета Бимона...

Почему мы так любим смотреть спорт? Может быть, потому, что угадываем в динамических движениях спортсменов нереализованных себя? Ведь так легко и приятно мысленно подменить несущегося по виражу бегуна... Даже этот мысленный стремительный бег на­полняет нас возвышенным чувством гордости. Сопере­живание — это соучастие. И мы бледнеем, краснеем, кричим, беснуемся, плачем, напрягаемся — толкая вместе со штангистом его тяжеленную штангу...

Мы готовы по-братски разделить тяжесть спортсме­на. Мы реализуем себя в мечте. И это приносит нам странное счастье. Счастье через стресс. Но о последнем мы пока еще знаем мало, хотя уже сегодня сотни лабораторий в мире вплотную занимаются фи­зиологией и психологией стресса. Кто его знает, воз­можно, что стресс (по-английски «стресс» — напряже­ние) в данном случае, о котором я рассказываю, обо­рачивается какой-то другой стороной: не разрушающей нас, а, наоборот, стимулирующей... Ведь и яды не толь­ко убивают. Ими и лечат...

Краем глаза я вижу прихваченные зубами губы стрелков, что болеют сейчас за Якова...

Иоган опускает винтовку. Он тоже сейчас следил в свой прицел за мишенью Железняка. В свою «десятикратку» он уже видел черную вдавлинку пробоины.

— Что? — спрашиваю я Иогана глазами.

Иоган невозмутимо отворачивается. Вот уж кто умеет держать себя...

И тогда я читаю ответ на лице Якова. Передерги­вая затвор, он выказывает его, этот ответ, недовольно-нервно морща правую щеку.

Секундная гримаска красноречива... «Пуля не дома», как иногда говорят стрелки, — не в «десятке» то есть...

А   вот   и   табло...  Точно.  «Девятка» — на   10   часов.

Кто-то шумно вздыхает... Спектакль окончен. Все... Даже если Яков остальные выстрелы уложит в «десят­ку», у него наберется «только» 96 очков. Тогда будет «только» повторение рекорда...

Но зачем спешить?... Предварительный анализ досто­инства пробоин судьями на линии мишеней бывает и ошибочным. Иногда в секретариате чемпионата мни­мые «девятки» становятся «десятками». Специальные приспособления помогают установить истину. К тому же, когда чемпионатом руководит такой профессор сво­его дела, как Михаил Константинович Корейс, ошибки в подсчетах почти невозможны...

Яков продолжает стрельбу. Мгновенное сожаление, выраженное гримаской, позади... Все переживания по­том, «на лестнице»... Сейчас некогда... Вот опять под­мигнул стрелкой сигнал отправления «кабана»... И на­до, стало быть, сражаться до последнего патрона.

Да, стрельба — особенный вид спорта...

Футболист после промаха по воротам может в от­чаянии влететь в сетку, упасть на газон, наорать, в конце концов, на партнера по нападению за пас, не так якобы выданный... Фехтовальщик, бросая себя в «молнию», издает облегчающий душу вопль... Спринтер, проиграв на финише, яростно бежит по дорожке еще десяток  метров,  выпуская «пар» горечи поражения...

А стрелок не может позволить себе ни того, ни другого, ни третьего. Ему самой спецификой стрельбы не дано возможности для выплеска наружу в мощных физических усилиях скопившихся внутри продуктов стресса.

Стрельба интровертивна. Она в себе. У стрелка в момент выстрела активен только один согнутый на манер рыболовного крючка указательный палец... Да, да, вот этот самый «пальчик»... И в него разряжать свои нервы бессмысленно — смажешь!

Потом, конечно, отстрелявшись, ты волен хоть на голове ходить. И мир стрельбы помнит разное, связан­ное с несбывшимся: вон тот плакал навзрыд, как ребе­нок... А вон тот, итальянец, разбил о бетонный пол тира винтовку, будто она в чем-то была виновата...

Но все это, повторяю, возможно потом, когда «паль­чик» отпустит на волю последнюю пулю серии... До этого стрелок что-то вроде парового котла, вывода из которого нет, а давление в нем достигает угрожающих «атмосфер».

И тем не менее крохотная отдушника нашлась. Стрелки, по-моему, лучшие спортивные мимы. О, как они умеют гримасничать!

За минувший стрелковый год я скопил в памяти феноменальную коллекцию «рож», бесподобный набор артикуляционных построений губ...

Невозмутимость, брезгливость, пренебрежение, ску­ка, бесшабашность, боль, подозрительность, недоуме­ние, нежность, ужас, облегчение, нахальство, восторг, отвращение, горесть, надежда, томление, ненависть, покой, недоверие, ликование, безнадежность, тревож­ность, презрение, усталость, злорадство, независи­мость, огорчение, отчужденность, лихорадка, просвет­ленность, уныние, страдание, наслаждение... — сколько всего и всякого за этими моментальными живыми фо­тографиями стресса!

В остальном же стрелок в момент творчества от­решен от всего.

Слева и справа, позади него — мира не существует. Одиночество без воображения. Мужество и азарт. По­вышенное сгорание.

Интересно, какой цвет у азарта? С чем можно срав­нить эту бешено-белую плавку? Страшная штука...

— Осталось два пробега! — отчетливо предупре­ждает судья.

Это значит, что еще два выстрела — и Яков может укладывать свою винтовку в футляр.

Напряжение в тире заметно спало... Седьмая пуля Якова была в «девятке», восьмая — в «червонце», но теперь уже всем ясно — рекорд не состоялся...

Судейский возглас «Осталось два пробега», кото­рый весьма не любят стрелки — он, как всегда неожи­данно вторгаясь в психику, дробит сосредоточенность и отрешенность, — сейчас, по-моему, больше всего дей­ствует на Иогана.

Через минуту-две ему выходить на линию огня. Я не думаю, чтобы он так уж сильно «мандражил». Его команда, в составе которой, помимо Иога­на, еще два члена сборной страны — Валерий Постоянов, элегантный, негромко говорящий человек, и энер­гичный, пока еще легко соскальзывающий с настроя, Володя Полосин, — довольно прочно осела на третьем месте. Так что результат стрельбы Иогана вряд ли сможет поднять досаафовцев на вторую ступеньку пер­венства. Другое дело — Иоган завершает, как только что Яков, работу всей команды, и если он сорвется, то есть умудрится промазать, второй коллектив «Ди­намо» поменяется с досаафовцами местами: перейдет с четвертого места на третье и получит призовые ме­дали. Не знаю уж, хорошо это или плохо, но ребята из команды «Динамо-2» хотели бы, чтобы Иоган «сходил за молочком»... Ничего не поделаешь — командная борьба.

Последняя пуля Якова — в «девятке».

—   Стрельба окончена.  Собрать гильзы! — приказы­вает судья.

Яков послушно собирает желтенькую шелуху стре­ляных гильз, ссыпает в ящик, расписывается в карточ­ке, забирает винтовку и коробочку с оставшейся «эк­строй» (марка патронов), валко шагает навстречу Иогану. Подмигивает ему: мол, давай, Ганя...

Сумма последней серии Якова — 93 очка. Свой «урок» он все-таки выполнил...

Я напряженно смотрю на них, расходящихся в раз­ные стороны, один — из пекла азарта, другой — в него, и думаю: как все-таки знаменательна эта подроб­ность! Один — из стрельбы, но — в бесконечность ее, все впереди: прекрасный возраст, удача... а другой — в стрельбу, но — с пониманием: океан позади, суша рядом, причал...

У меня щемит слева. Я люблю Иогана, этого (я дол­го искал подходящий эпитет) тщательного чело­века, тщательно прожившего огромную спортивную жизнь... В глаголах прошедшего времени таится сама по себе печаль... Иоган сейчас, конечно, не думает об этом. А я — думаю, потому что и до сих пор способен на наивное удивление: как это так забавно тасует вре­мя жизни и судьбы людей?

Ну вроде бы не должны были сойтись в этой странной колоде жизненные карты Иогана Никитина и Якова Железняка...

Яша садится рядом со мной и улыбается... Я тоже улыбаюсь ему.

Яков говорит, потирая ладони:

-     Чайку бы сейчас... Грамм двести...

У него посиневшее от холода большое лицо.

-     За Ганю страдаешь?
Киваю ему.

—   Я тоже, — говорит Яша. — Люблю смотреть, как стреляют великие мастера...

Я смотрю на Якова: зубы-то у него при этой фразе открыты, а вот глаза серьезные...

Яков к Иогану неравнодушен. Я благодарен за это Якову. Сегодняшняя его слава не мешает ему уважать того, кто все эти годы, начиная с пятьдесят шестого, — тогда в Мельбурне последний раз стреляли по движу­щимся целям и антракт с возвращением на олимпий­скую арену «кабана» затянулся на шестнадцать лет, — одним из первых прокладывал, причем по глубокому снегу, тропу к сегодняшнему Яшиному успеху...

Иоган колдует с винтовкой на линии огня, гото­вясь к зачету. Яков, до нижней губы затянув «мол­нию» олимпийского свитера, наблюдает за ним...

Все у них разное: и место рождения, и время рож­дения.

Иоган — 1929-го. Летом семьдесят второго, 16 июля, перед личным первенством страны, на котором реша­лось — поедет или не поедет Иоган в олимпийский Мюнхен, причем решалось вот в этом же тире Минско­го стрелкового стадиона, Иогану стукнуло сорок три...

А Железняк появился на свет в сорок первом.

Иоган пережил кочевое детство — отец был воен­ным: Свердловск, Одесса и так далее, а Яков сызмаль­ства осваивал город у самого Черного моря — Одессу.

Иоган после школы окончил Свердловский поли­технический и с дипломом инженера махнул в Си­бирь — строить Ангарск, а Яков после техникума промавтоматики служил в армии и уже спустя некоторое время, когда его в шестьдесят седьмом, мягко говоря, не очень аргументированно «попросили» выйти из сборной страны и Яков не попал на чемпионат мира в Италию — было такое дело, было, — со зла за­вершил учебу в Педагогическом... «Свободных минуток прибавилось...» — сказал Яша и, не улыбаясь, показал зубы.

Я успел хорошо подружиться за минувший год с этими людьми, привязаться к ним. Но если это время можно считать только началом нашей дружбы с Яковом, то с Иоганом — ее продолжением...

Еще в 1953 году мы вместе с ним стреляли под Москвой за Иркутскую область, оспаривая первенство России. Я — за юношескую команду, Иоган — за муж­чин...

Когда мы наново «познакомились» весной во Льво­ве, через двадцать лет, нам, естественно, было что вспомнить...

ЗАВЕТ КАЗАКОВА

В пятидесятых годах в Иркутске основалась целая школа прекраснейших спортсменов-стрелков: Борис Хлебников, Александр Кузнецов, Петр Точилов, Юрий Любарский, Леонид Гусевский, Володя Ротовицкий...

Никогда не смогу забыть наш родной сорока­семиметровый пенал — тир под Иркутским театром юного зрителя.

Что театр? У нас, в тире — вот где разыгрывались комедии и драмы... Здесь царил великодушный и спра­ведливый, мужественный и добрый мир, заправлял ко­торым отличнейший режиссер — Борис Ильич Хлеб­ников.

Долгих ему лет и поклон за бессрочный паспорт в мире стрельбы!

...Запах оружейной смазки, приглушенность трепа в небольшом квадрате перед линией огня, ноги прохо­жих в зарешеченных окнах, трудно решаемая загадка точного выстрела, сорок семь шагов до мишени, под спеченным до черноты яблоком которой только что плавал, не поддаваясь и обманывая, пенек прицела...

Позавчера в Минске ребята из Иркутска рассказа­ли, что помер Александр Константинович Казаков.

Память не сохранила точного снимка его лица... Почему-то видится только шрамик у подбородка... Кир­зовые сапоги... Да и выговор наш, сибирский: твердо­ватый, с обрывистыми интонациями.

В восьмом классе я пришел к нему в стрелковую секцию при Дворце пионеров. Комнатка секции была метров пять, не больше... Наши пули с хрустом и ляз­гом уносились в такие специальные уловители — «улит­ки». Их, наверное, сочинил Казаков, неприметный в общем-то даже для такого города, как Иркутск, где все, по-моему, друг друга знают, человек...

Впрочем, почему человек должен непременно быть приметным для всех? Разве только в этом его пред­назначение?..

Казаков навсегда запомнился своеобразным заветом, которым он наделял каждого, кто приходил к нему в секцию и уходил из нее.

Казаков ложился рядом на мат, направлял поло­жение винтовочного ремня на руке своего очередного подопечного, ждал выстрела и азартно переживал его...

Казаков завещал:

— Ты не дергай, милый. Главное в жизни — это никогда не дергать...

Гипотезы утверждают: наше умение приспосабли­ваться ко времени было бы невозможно, если бы жизнь наша не строилась на повторяющихся вещах.

Не существуй во времени повторяемости, мы не смогли бы компенсировать необратимость жизни, были бы обречены на страдание под все возрастаю­щим грузом пережитого, не в силах освободиться от него...

Повторяемость движет нами в мысленных странстви­ях во времени, и благодаря ей мы способны прибли­жать к себе или отдалять от себя то, что отгремело когда-то.

Греческие философы видели в оптимизме повторе­ния или возвращения жизни одну из форм вечности.

Да, все уже было... Но все еще будет... Нескончае­мое множество раз— Рассветы и закаты, смерти и рож­дения, гибель и воскрешение народов и государств...

По душе мне внутренняя надежда этих гипотез. Повторяемость по ним — как бы личная «техника бе­зопасности», психологический щит человека. Недаром психологи сравнивают надежду на повторяемость с валерьяновыми каплями: мол, если помнить каждый миг, что все невозвратно, то сердце не выдержит, ра­зорвется от ужаса...

Я практически (вот он — рационализм!) подключаю себя к этой системе размышлений: сходится... Ну хотя бы мое возвращение к миру стрельбы... Состоялась ведь встреча-то, состоялась... Значит, кто-то еще по­вторил что-то... Яков — Иогана? Точно. Яков просто во многом совпал с Иоганом своей, сравнительно с ним — молодой еще спортивной биографией. Тут уж повто­ряемость налицо. Я расскажу... Только сперва о «ни­китинском» почерке стрельбы...

«Кабан»!

Иоган вскидывает винтовку...

В движениях рук, плеч, головы — отточенная эсте­тика: в линиях, оптимально напряженных, в самой по­становке тела. Почерк стрельбы Иогана отдаленно на­поминает о манере Гете Гаарда, чемпиона мира... Швед — конечно, на мой вкус — работает изумительно, я видел его стрельбу в Мытищах: полная раскрепо­щенность мышц, оттого видимая широта движений... У Иогана они чуть-чуть покороче — он, по-моему, бы­стрее «прилипает» к винтовке, не дает глазу насла­диться вознесением оружия к плечу... Зато в этом укорачивании своя четкость и разумность: Иоган до­бивался и добился максимального слияния себя с ору­жием.

В отличие от Якова — широкогрудого, приземистого, Иоган поджар, «готичен»... Завершает его общую выжатость — лицо, фактурное резкой насечкой морщин... Одна из них продольно режет лоб и заканчивается на излете носа. Морщинистая «лапка» возле правого глаза профессиональна: от прищура растрескалась ко­жа около глаза.

Само лицо бледновато — все возможные возрастные румянцы отыграли на нем... Бледноватость сходится со всей высветлинкой Иогана: русый «ежик» волос на го­лове, обесцвеченные брови, ресницы...

У Иогана особого строения губы, чуть-чуть отто­пыренные, отчего у меня и возникает постоянное ощу­щение «трубочки»...

В принципе же это лицо аскетичного человека. Но его аскетичность не означает отсутствия тепла, умной доброты. Аскетичность Иогана — продолжение его тща­тельности, внутренней собранности, инженерного скла­да мышления.

Иоган улыбается не часто, но хорошо, а наиболее сильный элемент в его портрете — задумчивая уста­лость, что ли... Но, может быть, я ее путаю с визуаль­ным проявлением застенчивости...

Никитинская застенчивость общеизвестна в мире стрельбы. «Я» этого человека — в его деле. Иоган стре­ляет. Это его главное дело. И это главное дело говорит о его «я». Сам Иоган о своем «я» предпочитает мол­чать.

Уважение и почтительность к Иогану постоянны. И старшие тренеры, и стрелковый молоднячок, и кол­леги по сборной называют Никитина чаще всего по имени и отчеству: Иоган Иваныч.

Более близкие кличут просто Ганей, но и в этом уменьшении я не замечал фамильярности. Слишком много отдал своему главному делу Иоган...

Ках! Ках-х! — отсыхают во влажном воздухе зачет­ные выстрелы.

И влево, и вправо вошли «девятки»...

Еще выстрел... Тьфу!.. На табло «восьмерка» на 5 часов.

Я смотрю на лицо Иогана, пытаясь уловить выраже­ние досады.

Ничего подобного. На лице Иогана — абсолютное спокойствие. Иоган и в спорте, и в жизни — интра­верт. Все свое держит в себе. Стресс бессилен перед внешним Иогановым спокойствием.

Может быть, в безэмоциональности Иогана сказа­лась инженерия: зачем тратить энергию на гримасы? Ими ведь ничего не изменишь... Там, на линии при­целивания, решается все: пуля-то ведь дура, когда ты сам дурак... Более послушное «существо» трудно най­ти. Пуля летит именно туда, куда ее посылают.

Яков заглядывает в мой блокнот. Видит, как я об­вожу и обвожу «восьмерку», успокаивает:

— Нормально... Холодно же...

Я киваю. А сам думаю: странно!.. Еще во Львове я интуитивно усмотрел «связку», соединяющую этих двух разных людей... И решил, что именно на их фи­гурах станет держаться потом зданьице будущего по­вествования... Но кто бы мог предполагать, что их, проживших минувший год вместе, под одним то­ком олимпийского напряжения, судьба и на финише Этого года сведет вместе, пометит рядом стоящими цифрами в списке последних соревнований? Якова — «тридцать девятым», а Иогана — «сороковым». Совпа­дение?

Я знаю, что обоих к стрельбе приохотили матери... Иогана «навела» на этот спорт Анна Ивановна. Когда-то, в своей молодости, она была «ворошиловским стрел­ком». И Якова «окунула» в мир выстрела мама, Ма­рия Давыдовна. «За ручку», как рассказывал Яков, отвела его в детскую спортивную школу к своей прия­тельнице, тренерше Софье Григорьевне Шендер.

Дальше  пошло  само  собой — «засосало» обоих.

В пятьдесят пятом Иоган — мастер спорта. Яков им стал в шестьдесят первом.

Иоган выиграл тогда в Москве первенство России по матчевому пистолету, а Яков победил во Львове на спартакиаде Вооруженных Сил в упражнении по «бе­гущему оленю» дуплетами.

— Про Ганю я давно слышал, — говорил Яков. — Никитин, Никитин... Вот бы, думаю, сойтись в тире. И — бах... В шестьдесят первом, осенью, листики уже с деревьев кап-кап, на чемпионате страны в Москве мне показывают — мол, гляди, вон он, Никитин... Тогда я впервые и увидел, как он работает.

Да, к этому времени Иоган уже был заслуженным мастером спорта. Знаменитым гроссмейстером-снайпе­ром...

В 1958 году, на Московском чемпионате мира, он, конечно, волнуясь, и, конечно, «про себя», вытягивая от этого скрытого волнения губы трубочкой, впервые стоял на высшей ступеньке пьедестала почета, и для него, лучшего «оленебоя» в мире, играли Гимн...

Короток сам по себе выстрел... Обрывист.

Клюнул боек в желтое темечко патрона, и знойно моргнула пороховая зарничка...

Поднакопились силенки у газового кулачка — сада­нул он в свинцовую спину пули...

Туго ей в тесном тоннеле ствола — поначалу еле-еле влезла. И темно. И душно...

Все туже, и туже, и туже закручивает пулю головокружительный аттракцион нарезов... А впереди тонкое горлышко света, воздух — полет!..

Выпорхнула пуля наружу — и пошла... по дрожащему нерву, до предела натянутому между сердцем стрелка и мишенью...

Микроскопическая длительность жизни.

Удар!..

Исковеркалась пуля, прошивая сквозное отверстие и тупо похоронила себя в песчаном прахе бруствера.

Муравей заглянул в ямку. Пошел дальше. Пыльный клубочек размотался и пропал совсем...

Давно уже позабыли, что такое выход на линию огня, самые первые наши «оленебои» — зачинатели стрельбы по движущимся целям. Иные из них теперь на тренерской нелегкой службе, о иных и вообще не слыхать в мире стрельбы: далеко, да-а-леко убежал о них «бегущий олень»...

Федор Пузырь, Дмитрий Бобрун, Виталий Романенко, Николай Прозоровский, Владимир Севрюгин...

Только дотошные спортивные архивариусы в состоянии нынче воскресить подробности жарких стрелковых баталий пятьдесят второго, четвертого, пятого годов.

Хельсинки, Каракас, Будапешт... Первые, горьковатые порой на вкус, дебюты советских «оленебоев» на Закордонных стрельбищах.

А вообще-то, между прочим, давненько постреливают люди в «бегущего оленя». На играх в Антверпен в 1920 году обладателем «серебра» за командную победу был швед Сван. Ему исполнилось тогда семьдесят три года.

«Бегущий кабан» — позднейшая, сверхсовременна модификация стрельбы по целям, которые не стоят перед стрелком. Но и «олень», уйму времени процарствовав в тирах, еще не отбегал свое... Жив курилка...

Поначалу били его на стометровке из могучих армейских винтовок калибра 7,62 мм. Крупные пули вдребезги крошили фанерную шкуру «копытных», что за четыре секунды «проскакивали» двадцатитрехметровое пространство...

Иоган хорошо знает, что такое калибр 7,62. Организм стрелка страдал от мощного боевого оружия.

Сегодня   армейская   винтовка   уступила  место   специальному оружию. Калибр полегчал.  Стал 5,6... Но и он не сахар, «лупит» по психике — дай боже...

Находятся, правда, уже и пионеры, что выходят сегодня один на один с «оленем», держа в руках малокалиберку. На моих глазах хихикали ребята над причудами   Володи   Полосина,   мастера   из   Душанбе.   В Львове   у  него   сорвалось...  Зато   пять  дней   назад в Минске он, выполняя стрельбу «по оленю» одиночным выстрелами   из  той  же  самой  мелкашки,  взял   да сделал всесоюзный рекорд — 244 очка! И утер нос тем, кто хихикал за его спиной на львовском стрельбище.

Пионерство Володи Полосина сродни никитинскому

Иоган смотрит сейчас в окуляр своей «десятикратки». Оптика — второе его зрение. И винтовки ребят мастеров, что «болеют» сейчас за Иогана или против него, также оснащены приближающими пространство трубками. Немыслимо сегодня увидеть стрелка, работающего по «кабану» или «оленю» с открытым, диоптрическим прицелом. А ну-ка появись такой «открытник» в тире... Обхохочут. Точно.

Но вот знает ли стрелковая молодь про злоключения оптического прицела? Помнит ли, что вплоть до 1968 года он был под запретом? Известно ли ей, этой молоди, что именно этот человек, сейчас вот пятым выстрелом серии влево выбивший «десятку» на 5 часов и был самым первым, кто повел борьбу за оптически прицел с консервативной инерцией чьего-то мышление писал статьи и конкретным примером доказывал необ­ходимость оснастки оружия увеличительными стек­лами?

Примерно с 1963 года за рубежом уже выцеливали «оленей» сквозь окуляры оптических трубок. И на за­рубежных стрельбищах разрешалось пользоваться ими. Тем не менее наши стрелки работали с диоптрами... По верной старинке. На голом таланте.

Бюрократу так было спокойней. Лазейка-то для оправдания всегда была под рукой: «Мы проиграли потому, что сменилось освещение...» Или еще чего-нибудь...

Бюрократ-то, он не такой уж и дурак, нет... У него мозги не крутятся только в сторону нового, а в осталь­ном он мыслит шустро, заранее угадывая место, на которое нужно стелить солому.

Да... А еще в 1965 году в Висбадене на товарище­ской встрече стрелков США, СССР и ФРГ Иоган ока­зался единственным в нашей команде «оленебоем», кто приспособил на свою «ижевку» слабоватый отечествен­ный прицел ТО-4 и сумел отвоевать третье место.

Тогда его примеру никто не последовал. Пережи­дали: как бы чего не вышло...

И в 1966 году, все в том же Висбадене (ФРГ), толь­ко уже на чемпионате мира, Иоган был среди своих «белой вороной»... Он опять стрелял с оптикой и под­нялся на вторую ступеньку пьедестала. Остальные в команде — Володя Веселов, Яков Железняк и Валерий Старателев — продолжали «щуриться» в диоптры.

Наконец лед тронулся... В 1967 году, перед первен­ством мира в Италии (а первенство в Пистойе разыг­рывалось только по движущимся целям), руководство ВСФ — Всесоюзной стрелковой федерации — предложи­ло команде отечественные шестикратные прицелы охотничьего варианта — ТО-6, причем за пять дней до отлета на чемпионат.

Иоган все-таки решает установить «шестикратку» на своей винтовке и выходит на линию огня... В от­ветственный момент спешка сказалась. Кронштейн крепления подвел... Линия прицеливания пошла слиш­ком высоко, и Иоган был только пятым.

Чего боялся тогда бюрократ? Увеличения колеба­ний прицельного пенька?.. Того, что стрелок, следя в окуляр за мишенью, не увидит края окна, в кото­ром «бежит зверь»?..

Нервной системы Иогаиа Никитина хватило, чтобы дожить до праздника на своей улице...

1968 год. Киев. ВСФ официально разрешила использовать оптику и винтовки до пяти килограммов. Впер­вые в истории советского стрелкового спорта спорт­смены ДОСААФ Валерий Постоянов, Иоган Никитин, Владимир Полосин, Анатолий Куцонец и Геннадий Сотсков выиграли все упражнения по «кабану» и «оленю», причем с двумя рекордами страны. Все они стреляли с оптикой...

Я читал статью Иогана, опубликованную в журнале «Военные знания» (№ 4 за 1969 год). Тронула меня в ней одна характерная фраза, высвечивающая истин­ный характер ее автора... Иоган еще в 1965 году счи­тал, что если бы ВСФ скорее решилась на практиче­ское внедрение оптических прицелов внутри страны, то в ближайшем будущем это «не оставило бы зару­бежным стрелкам даже надежды на медали...»

Чувствуете?

...Совершенствуется человек и совершенствуется стрельба. Кто его знает — может быть, наступит вре­мя, и перед стрелком засвистит на бреющем «летя­щий стриж»? Не устроит больше «кабан», как не устроили когда-то ненасытный азарт мало пожившие «бегущая косуля» и «сидящая лисица»...

Уже и сегодня, как это ни странно, маловато ока­зывается для достижения предельных результатов только одного мастерства спортсмена. Требуется и высокое мастерство изготовления оружия...

Бездонны проблемы мира стрельбы... Чего уж там прятать глаза: кое-что и получше нас делают западно­европейские фирмы Аншутца, Вальтера... Или произне­сите в стрелковой среде слово «тенекс» — оно означает марку английских малокалиберных патронов — и уви­дите восторженный, завистливый блеск в глазах на­ших ребят...

Что говорить, классное оружие и оптику к нему делают западные немцы. Классные патроны штам­пуют англичане, финны, американцы. Мы в этом во­просе пока отстаем... Хотя стреляем из их оружия и их патронами — будь здоров!

Но давайте кончать погружение в заманчивые сфе­ры острых стрелковых проблем: ведь просто ска­зать, что у нас мало еще добротно оборудованных ти­ров и заметно уменьшился приток в стрельбу моло­дежи — еще ничего не сказать. Факт, конечно, что стрелковыми балаганчиками-тирками, на которых кри­чит лозунг — «Учитесь метко стрелять!», положение не выправишь...

Под прицелом моих размышлений «бегущий ка­бан»— островок в океане стрельбы... А сам по себе Роман со Стрельбой многопланов, высокоэтажен, густо-­густо заселен характерами.

Когда-нибудь, может быть, я напишу его...

Скажет свое веское слово повторяемость, и я сно­ва вернусь к миру выстрела.

Выстрел прекрасен, если после него не умирает живое, а чище и наплывней стучит сердце... Выстрел — Это огонь. Всякий раз неповторимый. Выстрел — это гонка со временем. Кто кого? Психологические экспе­рименты доказывают: умеющий разумно спешить ве­дет себя в этой гонке лучше. Выстрел — это вечный выбор. А что, как не выбор, делает нас людьми?

Я не буду рассказывать до конца о стрельбе Иога­на в этой последней серии 1972 года... Не хочу. Я об­рываю ее на пятом выстреле. Пусть стрельба Иогана будет бесконечной: мне трудно представить миг, когда он в последний раз спустит курок...

Пусть Иоган и Яков еще долго идут в одной связке, которую не смогло разорвать напряжение олимпий­ского года.

А к весне семьдесят второго пирамида элиты «кабанятников» в основном была завершена. Через мель­чайшее сито тренерского отбора прошло около пяти десятков лучших мастеров «кабаньей охоты». Все они легли в основание и тело пирамиды. Верхушку же ее украсили шестеро: Валерий Постоянов (Петрозаводск), Иоган Никитин (Воронеж), Яков Железняк (Одесса), Владимир Полосин (Душанбе), Валерий Старателев (Подмосковье) и Анатолий Фарафонов (Волгоград).

На этих теперь смотрели в оба, им уделялось «бо­жественное» внимание, от этих теперь требовали мак­симума.

Говорят, что тяжела шапка Мономаха. Не знаю, не носил. А вот тяжесть олимпийского шерстяного трени­ровочного костюма, где на груди нашиты мягкие бе­лые буквы — СССР, как бы ощутил сам. Тренировки, соревнования, контрольные работы по стрельбе, томи­тельное ожидание: попаду или не попаду в Мюнхен... Фу-у...

Каждый из шести олимпийских абитуриентов знал: конкурс сверхтрудный. На одну путевку в Мюнхен — три претендента. Только двоих «кабанятников» примет самолет, что 18 августа поднимется с полосы Шере­метьевского аэродрома и возьмет курс на Западную Германию. Только двоих. Еще один, запасной, оста­нется дома.

...Львов был началом. Шестерка лидеров повела гон­ку... Для Иогана начало на «кабане» было скверным.

Промах в первой серии «быстрого бега» и «шестерка» с тремя «восьмерками» во второй отбросили его на шестое место среди олимпийцев. Первым был Яков.

564 очка в холодную, ветреную погоду львовской весны — здорово!

На второе место вышел Валерий Постоянов... На третье — Толя Фарафонов, вне стрельбы добродушный, любящий поспать, «отдохнуть», как он сам определял, парень. Мне он напоминал этакого спортивного Стиву Облонского...

Мытищи. Платформа «Динамо». 18 мая... Традицион­ные международные соревнования, на которых я ви­дел впервые стрельбу шведского чемпиона мира Гете Гаарда.

Снова впереди Яков. На втором месте — Валерий Старателев. На третьем — Иоган.

После Мытищ дорога шестерки легла за кордон, в Дортмунд (Западная Германия)... После сражения под Мытищами, до осени в Минске, я не видел Иогана и Якова. Зато получал письма от Иогана. Первое при­шло на фирменном бланке отеля «Ромберг-парк».

ИЗ ПЕРВОГО ПИСЬМА ИОГАНА

...«ИЛ-62» с комфортом доставил нас во Франк­фурт-на-Майне. Далее поездом через Висбаден — Бонн — Кельн добрались до Дортмунда. Находимся в пяти километрах от центра города, в черте зеле­ни. По утрам на зарядке дышишь не воздухом, а ароматной струей...

Юра, так я пытался начать, но когда вкрутились в зачетные стрельбы, было не под силу выделять время для размышлений. Учти, что нам приходилось также много «экскурсировать» по городу (по ма­газинам), и это — одна из отрицательных сторон сохранения спортивного режима за границей...

Все же о результатах стрельбы в Западной Гер­мании.

Наши стрелки выглядели в основном так же, как на всех последних соревнованиях.

Я помогал Железняку (по уже установившейся традиции), других он недолюбливает. Понял я его тонкость подготовки к соревнованиям. Основное внимание Яков уделяет очень точной пристрелке, при этом ему надо микронно знать расположение пробоины и ее отметку. При достижении этого он спокоен, и ему остается только приложить свою известную устойчивость и выдержку.

Он и был первым (хотя был момент испуга, I се­рия «быстрого бега» — 87 очков, но затем 95!) с ре­зультатом 560. Полосин и Постоянов набрали по 547 очков; у меня, опять с промахом, 539.

Командой выиграли красивейший серебряный кубок. На втором месте оказались итальянцы, а шведы с Гаардом — только на четвертом...

Завтра утром махнем в Венгрию. Командой Рос­сии.

Все же рассчитываю в Минске не ударить в грязь. Это мой последний шанс перед Мюнхеном...

Второе письмо я получил от него уже после Мин­ского чемпионата, на котором Иоган и отстреливал свой последний шанс: станет, как минимум, серебря­ным призером — поедет на Олимпийские игры...

ИЗ ВТОРОГО ПИСЬМА ИОГАНА

28 июня. Вчера прилетел из Минска. Был там с сыном Женькой. Он мне не мешал, наоборот, от­влекал от излишних напряжений...

Возможно, ты читал, как это было в Минске… Я выступал на пределе возможностей, то есть, больше ничего не мог выжать. Хотя чувствовал, что стреля&